Капает воск, обтекая плотные сумерки. Горит пламя свечи, разрезая сумрак. А в маленькой, заставленной предметами квартире, луч лампы бьет в глаза говорящего. В плотности августовской ночи под звездами зреет виноград, не ведая об этом свете, проникающем сквозь время, и о тихой жизни веранды. Двойственный разговор звучит и наслаивается сам на себя, как будто хор каждодневно взрослеющих личностей пытается передать этапность своего взросления, упершуюся в одну фигуру, вдруг обернувшуюся назад и увидевшую лестницу остальных. Удивительная способность и одновременно уязвимость — когда закрывая глаза и сосредоточившись на мысли, вдруг начинаешь смотреть кино воспоминаний, где вместо проекции для зрителя — речь говорящего, где отец прорастает в сыне.
Преображение опускается на Волоколамские холмы, пронизывая белым сиянием томную яблоневость сада. В каждом присутствует вертикаль божественного и горизонтальная лента жизненного пути. Вся процессия движется в Федоровское, в Церковь Всех Скорбящих Радость, каждый неся раковину своей одинокой скорби и радуясь возможности исповеди.
Быт сильно ускоряется. Я тоскую о последовательности, так как все время идет наслоение дел, проектов, процессов. Раньше мастерство — было тонкой синусоидой с немного меняющейся амплитудой, сейчас это множество графиков с разной частотой колебаний. В этой рыхлой нестройности нам предстоит жить. Я называю ее шумом. И часто ощущаю этот шум в себе, когда кажется, что даже твой физический силуэт начинает вибрировать и стираться от этой множественности контуров себя.
В противовес этой внутренней нестройности в саду проявляется стройность времени. Сад совсем не скучный, в нем постоянно что-то меняется. В этих переменах заключен естественный ход жизни, похожий на описание музыкальной пьесы: «Пьесу отличает импровизация последовательностями музыкальных фраз различной длины, в большинстве своем равных одному такту, каждая из которых содержит свой музыкальный рисунок, но каждая, как следует из названия, играется „в тоне до“. Один из исполнителей, задавая темп, отвечает за ровную пульсацию ноты „до“ на клавиатуре фортепиано. Остальные музыканты, количество которых, как и количество инструментов, намеренно не оговаривается, играют вышеописанные музыкальные последовательности, следуя разве что скупым примечаниям к тексту. Исполняемые одна за другой, фразы накладываются, сливаются и перекликаются по ходу исполнения произведения».
В саду человек теряет свою актуальность и становится человеком в мире, а не человеком в себе. Мозаика делается преображенной, большой широкой плащаницей, накрывающей человека своим мягким течением «в тоне до». Мозаика — это не молоток и камень, это язык материала, который содержит в себе множество знаков. Мозаика говорит, как и тропинка в лесу говорит с идущим по ней. И тот, кто понимает язык стирающейся тропинки, всегда идет верным путем. Искусство в том, чтобы прибывая во внимании, научиться различать этот язык и говорить на нем с миром.
Преображение опускается на Волоколамские холмы, пронизывая белым сиянием томную яблоневость сада. В каждом присутствует вертикаль божественного и горизонтальная лента жизненного пути. Вся процессия движется в Федоровское, в Церковь Всех Скорбящих Радость, каждый неся раковину своей одинокой скорби и радуясь возможности исповеди.
Быт сильно ускоряется. Я тоскую о последовательности, так как все время идет наслоение дел, проектов, процессов. Раньше мастерство — было тонкой синусоидой с немного меняющейся амплитудой, сейчас это множество графиков с разной частотой колебаний. В этой рыхлой нестройности нам предстоит жить. Я называю ее шумом. И часто ощущаю этот шум в себе, когда кажется, что даже твой физический силуэт начинает вибрировать и стираться от этой множественности контуров себя.
В противовес этой внутренней нестройности в саду проявляется стройность времени. Сад совсем не скучный, в нем постоянно что-то меняется. В этих переменах заключен естественный ход жизни, похожий на описание музыкальной пьесы: «Пьесу отличает импровизация последовательностями музыкальных фраз различной длины, в большинстве своем равных одному такту, каждая из которых содержит свой музыкальный рисунок, но каждая, как следует из названия, играется „в тоне до“. Один из исполнителей, задавая темп, отвечает за ровную пульсацию ноты „до“ на клавиатуре фортепиано. Остальные музыканты, количество которых, как и количество инструментов, намеренно не оговаривается, играют вышеописанные музыкальные последовательности, следуя разве что скупым примечаниям к тексту. Исполняемые одна за другой, фразы накладываются, сливаются и перекликаются по ходу исполнения произведения».
В саду человек теряет свою актуальность и становится человеком в мире, а не человеком в себе. Мозаика делается преображенной, большой широкой плащаницей, накрывающей человека своим мягким течением «в тоне до». Мозаика — это не молоток и камень, это язык материала, который содержит в себе множество знаков. Мозаика говорит, как и тропинка в лесу говорит с идущим по ней. И тот, кто понимает язык стирающейся тропинки, всегда идет верным путем. Искусство в том, чтобы прибывая во внимании, научиться различать этот язык и говорить на нем с миром.
